ОРФЕЙ. Кто знает, что поэзия, а что нет.

ЭВРИДИКА. Когда Аглоника занималась спиритизмом, ее стол отвечал ей именно этим словом.

ОРФЕЙ. Ну, давай! Не хватало еще впутывать в наши дела эту особу! Я же говорил, что ничего не желаю о ней слышать. Влияние этой женщины чуть тебя не погубило! Не говорю уже о том, что она пьет, разгуливает по улицам с тиграми, морочит головы женщинам, а девушкам мешает выходить замуж.

ЭВРИДИКА. Но таков культ луны.

ОРФЕЙ. Прекрасно! Ты ей хорошая защитница! Если тебе по вкусу обычаи вакханок, возвращайся к ним.

ЭВРИДИКА. Ну я же просто тебя дразню. Ты ведь прекрасно знаешь, что кроме тебя мне никто не нужен, и одного твоего знака было довольно, чтобы я навсегда оставила это общество.

ОРФЕЙ. Милое общество. Я никогда не забуду, каким голосом Аглоника сказала мне: "Забирай ее, раз она согласна. Глупые женщины обожают артистов. Хорошо смеется тот, кто смеется последним".

ЭВРИДИКА. У меня мороз по коже прошел от этих слов.

ОРФЕЙ. Ух, попадись она мне!

Ударяет чернильницей по столу.

ЭВРИДИКА. Орфей, поэт мой... С тех пор как появилась эта лошадь, ты стал такой нервный. Раньше ты смеялся, ты меня целовал, ты меня укачивал и баюкал как ребенка. Тебе везде сопутствовали слава и удача, у тебя было блестящее положение. Вся Фракия знала наизусть твои стихи. Ты прославлял солнце, ты был его жрецом. Но из-за лошади все кончилось. Мы поселились в деревне, ты совсем ничего не пишешь, а только с утра до вечера возишься с этой лошадью, спрашиваешь ее без конца, ждешь, что она тебе ответит. Все это несерьезно.

ОРФЕЙ. Не серьезно? Моя жизнь дошла до точки, она стала загнивать и вонять преуспеванием и смертью.